Почему у депутатов горькая участь? Как так случилось, что в Америке люди не такие свободные, как в России? Есть ли у нас айтишники-патриоты? Как справиться с выгоранием и завистью? На все вопросы РИА Новости Спорт откровенно ответила трехкратная олимпийская чемпионка Ирина Роднина.

Отличницей-зубрилой я никогда не была

- У вас есть синдром отличницы?

- Абсолютно нет. У меня старшая сестра была круглой отличницей. У нее в четвертях даже не было четверок никогда. Я в школе куда ни приду, на каждом этаже ее фотография: здесь она лучшая, здесь и здесь тоже. Поэтому у меня синдром анти-отличницы. Отличницей была только в первом классе. На большее меня не хватило.

- А если говорить про жизнь в целом? Неужели нет стремления к идеалу?

- Нет. Знаете, “отличница” не случайно женского рода. Есть отличники, но их всегда меньше. И они обычно в старших классах, когда парни берутся за голову. Синонимом “отличницы” была “зубрила”. Я явно не зубрила.

- Но в спорте вы были лучшей.

- Это не относится к отличникам. Это не стремление быть лучшей, а азарт, серьезные амбиции, фантастическая ответственность. Тем более, если ты в команде. Ты и за себя, и за того парня. А понятие “отличник” вообще ко мне не подходит.

- Как в 60-е, 70-е выражалась эта ответственность за пределами катка?

- У нас тогда работа с молодежью была более планомерная. Не как сейчас: провели мероприятие и забыли. Тогда было много программ, начиная с Поднятой целины. Они были рассчитаны на развитие территорий и тебя как личности. Ответственность, кстати, отражалась и в том, что нам не позволялось долго учиться. Учиться десятилетиями, как сейчас, было невозможно и стыдно.

- Вы в то время были публичной личностью.

- Слава богу, тогда не было понятия “публичная личность”. С нас спрашивали больше, но нас и защищали. Сейчас, если у тебя проблемы, то они только твои. Сам защищайся, иди в суд. А за нас боролись.

- Но вам наверняка приходилось держать лицо и следовать идеалам?

- Лица мы не держали, мейкапом сильно не увлекались. Но идеалы были. Я первый раз была в ГДР в 1966-67 годах. Весь центр Берлина и Дрезден были в развалинах. Меня это очень поразило. Я к тому времени поездила по стране, и у нас ни Минск, который здорово пострадал, ни Волгоград, ни Киев не были в разрухе. При этом мы жили в коммунальной квартире, без горячей воды. Ходили мыться в баню, где было огромное количество людей со шрамами после войны. Мы даже слово “патриотизм” не произносили, потому что у нас буквально в каждом действии он был. В каждой песне, в произведениях, в историях.

Там удобнее жить по закону, а не по понятиям

- В 90-х, 2000-х вы жили в Америке. Чем люди там отличались от наших?

- Жизнь показала, что мы намного свободнее американцев, вообще рамки не признаем. В этом, наверное, наша проблема. Американцы в каких-то вопросах более организованные, более дисциплинированные, законопослушные. Там значительно дешевле и удобнее жить по закону, а не по понятиям. А у нас неслучайно Медведев говорил, что есть правовой нигилизм. Мы хотим себя чувствовать свободными. Но немного перепутали понятия демократии и вседозволенности. Демократия - это четкие, жесткие правила и законы. Но это процесс наживной. Мы жили под большим гнетом. Молодежь его особо не чувствовала.

- А у молодежи какая была жизнь?

- Мы все были одинаково одеты, потому что все производство было одинаковое. Но не было нынешнего вещизма. Мы не страдали оттого, что у нас нет кружевного белья и еще чего-то. Возможно, потому что все были в равной ситуации.

- Выделиться не хотелось?

- Выделяйся на катке. Один раз мне не успели пошить платье к новому сезону. Я сказала тренеру: “Придется кататься в старом, я неловко себя в нем чувствую”. На что он мне сказал: “Деточка, если рассматривают твое платье, значит, твое катание никому неинтересно”. Нас так и вели: главное не то, как ты одет, а как ты поступаешь, учишься, достигаешь результатов, самосовершенствуешься.

- Была ли зависть в то время?

- У кого-то была, наверняка. Это такое тяжелое чувство, как и ревность.

- Вы не завидовали?

- Не страдаю этим заболеванием.

- А по отношению к себе чувствовали проявление зависти?

- Конечно.

- Это спорта касалось?

- В основном - да. Наших результатов, популярности. Это сейчас на телевидении куча каналов, в интернете можно найти все, что угодно. А тогда было три кнопки на всю страну. Понятное дело, мы были известны. Плюс, я столько лет возглавляла пьедестал и мешала всем. Это естественно. Изначально тяжело понимать это чувство. Потом понимаешь природу этой очень страшной болезни. Она поедает человека.

- А в чем ее природа?

- Зависть - это: “Почему тебе, а не мне? Чем я хуже тебя?”. Сюда мы порой начинаем проецировать равенство. Мы такое часто слышим. Особенно если это касается москвичей. Сейчас в меньшей степени, потому что ты приехал, квартиру снял или купил и работай. А тогда самым заветным желанием большого количества людей в нашей стране было иметь диплом о высшем образовании и московскую прописку. Не более 45% выпускников поступало в институт. Во всем Советском союзе было 1000 учебных заведений, не считая военных. А сейчас у нас в одной России - 800. У нас было очень много тех, кто плохо учился. Троечник даже не строил себе планов куда-то поступать.

- Белая зависть существует?

- А в чем она?

- Своего рода радость за успех другого.

- Ну тогда просто радуйся, для этого есть другие слова и чувства. А это просто выражение, не несущее никакой нагрузки.

“Вы идете в Госдуму, чтобы получить неприкосновенность”

- Вы ощущали, как жизнь проходит мимо, пока вы идете к олимпийскому золоту?

- Абсолютно нет. Когда говорят, что мы многого лишились, я этого не понимаю. Чего мы лишились?

- Многие рассказывают про семью, обычные радости жизни: свободное время, прогулки.

- Если есть интересное дело, у любого человека семья уходит на второй план. Просто шляться по городу тебе уже неинтересно. Ты другим горишь. Воздухом я и на тренировке могу столько надышаться. Тем более мы много тренировались на открытом катке. Образование я успела получить. Может, не то, о котором я мечтала, но оно у меня есть. Семья тоже была. Это же не только муж и дети. Это мама, папа, бабушки и дедушки, тети и дяди, просто близкие тебе люди. Поэтому чего мы лишились в этом плане? Ничего. А вот что мы приобрели, это почему-то никто не считает.

- Что?

- Значительно больше: знания, профессию, себя, в первую очередь. Работать научились, брать на себя ответственность. Узнали огромное количество людей, с которыми в узком круге семьи не познакомились бы.

- Многие по завершении карьеры с сожалением рассказывают, чего лишились.

- Значит, карьера была не очень успешная.

- Это и олимпийские чемпионы рассказывают.

- Ну я ушла из спорта абсолютно удовлетворенным человеком. Мне не на что жаловаться. Если просто поплакаться, я считаю, что пресса и телевидение - не то место, где ты можешь это сделать. Есть, конечно, какие-то ошибки и сожаления, но жаловаться на жизнь - не про меня.

- С 2007 года вы работаете в Госдуме. Насколько сложно было адаптироваться к этой новой сфере?

- Любая новая работа - это непросто. У нас есть пленарные недели, региональные встречи с избирателями. Если я в 2007 году избралась по спискам, то последние два созыва - как одномандатник. Это совершенно другая ответственность. У людей, к сожалению, в том числе по нашей вине, создалось не совсем правильное понятие о том, кто такие депутаты. Впоследствии было принято много законов, регламентирующих обязанности депутатов. Теперь достаточно высокие требования к нашей деятельности. Раньше такого не было. Я никогда не забуду, как мне один раз на выборах женщина сказала: “Я знаю, что вы идете, чтобы получить неприкосновенность”. Я ответила ей: “Слушайте, мы в таком возрасте, когда счастливы, если кто-то прикасается”. Депутаты тоже вели себя по-разному, и это раздражало людей. А чего не замарать депутата? Для некоторых журналистов это прямо бальзам в работе. Что это: зависть или желание выделиться? Не знаю. Тем более возможностей найти болевые точки у любого человека достаточно. Сейчас очищаются и сами депутаты, и люди в исполнительной власти. Раньше было много людей, которые занимались грабежом страны. Мы все учимся и меняемся по ходу. Посмотрите, какая сейчас Москва: чистая, красивая. Поражает всех. Но сейчас и в любой город Московской области приезжаешь, все ухоженные. Главам регионов за непостриженную траву, неубранный снег, грязь на улицах попадает очень здорово. А за Москвой тянется и вся страна. Мне кажется, только слепой не заметит эти изменения.

- Когда вы только пришли в Думу, сталкивались со скептическим отношением?

- Ты становишься “мальчиком для битья”. Тут же забываются все твои заслуги и достижения. Приходить сюда с надеждой, что ты человек известный и тебе будет проще, не стоит. Дураков в Госдуме нет. Но мы все разные люди со своими характерами и амбициями, представляем разные партии. Но когда вопрос касается страны, партийные амбиции уходят на второй план.

- Критику в свою сторону как воспринимаете?

- Если она объяснимая и понятная, то нормально. Она помогает в развитии, если ты нормальный человек. А если кто-то хочет тебя огульно обидеть или поиздеваться, то зачем на это реагировать? Это не критика, а зависть.

- А тренеры когда кричали, не было обиды, протеста?

- Слушайте, поле такое громадное, еще и музыка играет, плюс все в движении. Чтобы тебя услышали, надо немножко голос повышать, другими голосовыми связками владеть. Работа тренера - выжать из тебя максимум. Тренер помогает тебе, даже если это тебя обижает. Иногда он делает это сознательно. Чтобы в тебе разгорелась эта злость, страсть, желание доказать, что он не прав. Это необходимо. В педагогике это достаточно мощное направление воспитания личности. Через боль, крик, преодоление, обиды. Нас же готовят не к диванной жизни, а к бою. Быть мягкой и доброй - это лежать на диване киской, смотреть телевизор и поп-корн кушать.

- Вам никогда не хотелось просто полежать?

- Точно нет.

- Чтобы на вас не кричали, пожалели, пожить спокойной жизнью?

- У меня была спокойная и, самое главное, интересная жизнь. Со своими страстями, взлетами, падениями. А эта безоблачность мне неинтересна.

- Вы считаете, что без тренерской жесткости, которая присуща специалистам в нашей стране, ничего не получится?

- Надо понять, что, начиная с советского времени, спрашивали, в первую очередь, с тренера. У любого советского спортсмена была одна цель - победа. Сегодня, желая результатов, мы радуемся серебряным и бронзовым медалям. Я вообще поражаюсь, когда говорят: “Бронза с золотым отливом”. Вы по химии какую оценку имели? Мне рыдать хочется после этой фразы о золотом отливе.

- То, что спорт, как показывает практика, все-таки в политике - это плюс или минус?

- Ни одно мероприятие в мире не собирает такую большую аудиторию, как Олимпийские игры. Естественно, возникает желание попользоваться ею. Вопрос в том - для чего и как. Олимпийское движение в своей основе несет равенство всех народов в независимости от вероисповедания, цвета кожи, национальности. Эта идея может зажигать и интересовать любого человека.

- Но сейчас это совсем не так.

- Сейчас вообще идет пренебрежение международным правом. Поэтому мы видим такое количество военных конфликтов, буквально везде. И решать свои вопросы силой становится, увы, распространенным явлением.

- Это ужасно.

- Ужасно. Другого определения этому нет.

Какая гражданская позиция у айтишников?

- Вы сталкивались с выгоранием?

- Было такое. Оно есть везде. Это естественный процесс. Мы даже учителям говорим, что главное не сгореть в своей работе, которой ты отдаешься полностью.

- А бросить все хотелось?

- Конечно. Человек слаб.

- И как вы возвращались?

- По-разному. Это минутное желание. Когда за этим стоит колоссальная работа, ответственность, люди, с которыми идешь к результату, ты понимаешь, что бросить все нельзя. А слабости бывают, с ними надо бороться.

- Как?

- По-разному. Но раз я принимала участие во многих крупных соревнованиях, я находила в себе силы справляться с этим.

- Сейчас как будто все стали еще быстрее и чаще выгорать.

- Потому что профессиональный спорт - для взрослых. У нас же в сложнокоординационных видах спорта очень много детей. Я все время говорю, что детский труд у нас еще в 1917 году отменил Владимир Ильич Ленин. Но мы продолжаем использовать детей. Поэтому у ребенка наступает выгорание, когда он доходит до каких-то результатов. А достигает он их в гимнастике, фигурном катании лет в 15-17. Физически он еще может по инерции, но психологически уже не вытягивает. Поэтому многие международные федерации борются с тем, чтобы слишком молодых спортсменов не допускать до серьезных испытаний.

- В наше время вообще есть какие-то идеалы?

- Они стали появляться. Страна пережила очень тяжелый период, но справилась. Я очень хорошо помню, как слово “патриотизм” было чуть ли не ругательством. С пренебрежением об этом говорили. Причем патриотизма все время требовали только от спортсменов. Я не могла этого понять. У нас кто как живет, где-то что-то утаивают или химичат в государственных структурах, у нас уезжает огромное количество айтишников. Хоть к одному айтишнику гражданскую позицию предъявляли? У нас большое количество людей, которые либо не платят налоги, либо нечестно сдают их. Мы и к ним никакую гражданскую позицию не предъявляем. Легче отгуляться на спортсменах.

- Для вас патриотизм - это что?

- Любить свою страну. Но и это можно делать по-разному. Один беспокоится об экологии. Это разве не любовь к стране? Другой - о подрастающем поколении. И работает над этим. Кто-то создает блага, кто-то работает на международной арене. Это когда твои интересы являются интересами страны.

- Вы пример человека, который добился невероятных высот в спорте и сегодня продолжает заниматься общественно полезной деятельностью. Какой самый главный урок вы извлекли из своей жизни?

- Верить в себя и никогда не останавливаться. Лежа на диване, ничего не добьешься.