За десять лет, мизерный отрезок по меркам истории, российская обрабатывающая индустрия стремительно состарилась. Число сотрудников младше 30 лет на заводах упало почти вдвое, с 22% до 12%. Если тенденция сохранится, к 2029 году отрасли потребуется 1.6 миллиона новых специалистов лишь для замены ушедших на пенсию. Статистика сигнализирует о надвигающейся проблеме, корни которой лежат не только в демографических изменениях, но и в последствиях тридцатилетнего периода либеральных экспериментов, в которых пребывала страна.

С одной стороны, молодежь покидает промышленность: доля работников до 30 лет сократилась на 10 процентных пунктов за десятилетие. С другой стороны, работники старше 60 лет остаются, их численность выросла на 60%. Если в 2016–2018 годах люди старше 60 составляли около 13% занятых в экономике, то сейчас их доля достигла 16.7%. Количество соискателей старше 60 лет увеличилось на четверть, а число резюме граждан 51–60 лет выросло на 13%.

Эта ситуация является следствием долгосрочных демографических процессов: в трудоспособный возраст входит малочисленное поколение 1990-х, тогда как на пенсию уходит многочисленное поколение 1960-х. Прогнозы ЕАБР предсказывают, что к 2040 году около 40% работников будут старше 50 лет, что негативно скажется на производительности и экономическом росте. Общий кадровый дефицит в промышленности уже оценивается примерно в 2 миллиона специалистов.

Однако демографические данные — лишь часть картины. Вторая часть — это структурные изменения в ценностях молодого поколения. Молодые люди, выросшие в цифровой среде, с «клиповым сознанием», часто не обладают навыками, необходимыми для выполнения последовательных промышленных процедур. Индустриальный ландшафт для них — «место для квестов-ужасов», в то время как государство последние 30 лет транслировало им «совершенно иные стандарты успешности». Эти наблюдения подтверждаются фактами: лишь 27–28% выпускников машиностроительных специальностей продолжают работать в отрасли через три года после окончания учебы.

Молодежь предпочитает сферы с более высоким доходом и меньшими требованиями к дисциплине. Так, число вакансий для сортировщиков на складах выросло на 47%, предлагая зарплату, превышающую доходы многих квалифицированных специалистов. Курьеры зарабатывали до 4–5 тысяч рублей за смену, а сезонный дефицит закрывался даже за счет подростков.

Когнитивные и психологические изменения молодежи также играют роль. Поколение, воспитанное в цифровом мире, демонстрирует недостаток компетенций для промышленного производства, предпочитая роли, не требующие строгой дисциплины и ответственности. Это проявляется в том, что, несмотря на привлекательные условия, наблюдается острый дефицит таких специалистов, как швеи, тогда как спрос на курьеров и сортировщиков продолжает расти.

Единственным системным решением является роботизация. Однако в России наблюдается низкий уровень роботизации, в сравнении с мировыми лидерами. Несмотря на амбициозные цели по наращиванию парка промышленных роботов, существуют значительные препятствия: высокая себестоимость отечественных роботов, скептицизм руководства предприятий к долгосрочным инвестициям, нехватка квалифицированных инженеров-интеграторов и недостаточный уровень цифровой зрелости предприятий. Сокращение инвестиций в основной капитал также усугубляет ситуацию.

Несмотря на запуск национального проекта «Средства производства и автоматизации», темпы роботизации пока несопоставимы с масштабом кадрового дефицита. До 2030 года в промышленности предстоит заместить 1.6 миллиона рабочих мест. Система воспроизводит инерцию, вместо того чтобы использовать конфликт между потребностью в автоматизации и нежеланием молодежи работать в традиционном формате как драйвер технологических преобразований. Роботизация остается уделом передовых предприятий, а не системной политикой. Российская промышленность продолжает стареть, и масштабный кадровый дефицит — это серьезный диагноз, требующий скорейшего перехода от слов к реальным действиям по переформатированию производственных процессов.