На полях Российского форума по управлению интернетом прозвучало заявление, которое иначе как метафорическим чудом не назовешь. Глава IT-комитета Госдумы Сергей Боярский, словно волшебник, вытянул из рукава козырного туза — отечественный мессенджер МАХ — и объявил, что Россия, в компании США и Китая, вознеслась на пьедестал цифровых сверхдержав.

Сергей Михайлович Боярский, уроженец Ленинграда 1980 года, принадлежит к актерской династии: его отец — легендарный Михаил Боярский, мать — признанная Лариса Луппиан, а младшая сестра — блистательная Елизавета Боярская. Однако путь Сергея Михайловича лежал не на театральные подмостки, а в мир цифр и стратегии. После музыкальной школы и гимназии с углубленным изучением языков, он получил два высших образования в сфере экономики и государственного управления. Впоследствии, будучи экономистом и финансовым директором, он нырнул в политический омут, став депутатом Государственной Думы.

Слово представителя власти, даже если оно звучит курьезно, заставляет задуматься: не отражает ли оно реальное положение дел в высших эшелонах управления? Ведь цифровая держава — это не реестр отечественного ПО и не россыпь законов, а сложная архитектура технологического влияния, базирующаяся на четырех столпах: собственное производство микроэлектроники, контроль над системным ПО, глобальная экспансия и лидерство в прорывных технологиях.

По каждому из этих параметров Россия, увы, не конкурирует, а догоняет, причем в условиях, которые системно подрывают саму возможность этого догона.

Начнем с фундамента — полупроводников. В 2025 году страна произвела 92,4 млн полупроводниковых приборов, что, на первый взгляд, впечатляет. Однако это, в основном, дискретные элементы и простые микросхемы, а не процессоры, память или специализированные чипы для искусственного интеллекта. Более того, объем российского рынка электронных компонентов в 2025 году сократился на 25%, а доля отечественной продукции упала до 26%. Производство процессоров и контроллеров снизилось на 12%. Пока власти рапортуют о «реактивной фазе импортозамещения», реальный сектор микроэлектроники теряет позиции. Печальнее всего то, что в оборонном сегменте, главном потребителе российских чипов, растет зависимость от иностранных компонентов. Называть себя цифровой сверхдержавой, не имея собственного производства литографического оборудования и не осваивая техпроцессы ниже 65 нм, — все равно что называть себя автомобильной державой, впаривая «Ладу» или УАЗ «Патриот».

Второй столп цифрового суверенитета — системное ПО и инструментарий. Да, в реестре отечественного ПО почти 30 тысяч продуктов, но реестр — это не экосистема. Среди них немало перепакованных open source-решений, создающих лишь видимость импортозамещения. Ни один крупный международный проект не использует российские языки программирования, компиляторы или фреймворки как базовые. Глобальная экосистема разработчиков по-прежнему строится на GitHub, Stack Overflow, официальной документации вендоров, коммерческих IDE и облачных API. И именно к этой экосистеме профессиональное сообщество системно отсекают.

Война с VPN — это не просто неудобство, а прямая атака на инфраструктуру знаний, без которой немыслима современная разработка. Блокировка протоколов SOCKS5, VLESS и L2TP, пусть и затруднительная, делает публичные VPN-сервисы всё менее надежными. Для разработчика это означает, что каждый рабочий день превращается в борьбу за доступ к документации, репозиториям и профессиональным сообществам. Тратя часы на настройку туннелей, программист не создает цифровое будущее, а выживает в цифровой крепости, стены которой возводятся против его же профессии. Проще уехать из страны.

Ситуация усугубляется парадоксом кадрового рынка. Власть говорит о дефиците сотен тысяч IT-специалистов, но при этом более половины уволенных в отрасли в 2022–2025 годах были сокращены. В Москве этот показатель достигает 56%, а на одну IT-вакансию приходится пять резюме. Это говорит не о нехватке кадров, а о несоответствии спроса и предложения по квалификации и зарплатным ожиданиям. Государство, щедро осыпавшее IT-компании льготами, теперь увеличивает нагрузку на работодателей, что приводит к оптимизации штатов и замораживанию проектов.

На этом фоне заявления о «цифровой сверхдержаве» на основании запуска мессенджера МАХ выглядят особенно нелепо. Да, у МАХ есть свои преимущества: поддержка групповых чатов до 5 000 участников, встроенный ИИ-ассистент GigaChat, интеграция с Госуслугами и платежи через СБП. Но мессенджер — это прикладной сервис, а не инфраструктурный прорыв. Сравнивать его с WeChat или Telegram — значит игнорировать разницу в масштабах экосистемы, глобальном охвате и технологической глубине. Цифровая сверхдержава не строится на изолированных сервисах для внутреннего рынка, зачищенном от конкуренции административным ресурсом.

Глобальная экспансия — третий критерий, по которому Россия объективно не соответствует статусу сверхдержавы. Российские облачные платформы, поисковики и мессенджеры работают преимущественно внутри страны. Yandex разделился, VK сосредоточен на СНГ, облачные решения «Сбера» и «Ростелекома» не выходят за пределы национальной юрисдикции. В квантовых вычислениях и фундаментальном ИИ есть академические наработки, но без доступа к передовому «железу», притока талантов и интеграции в международные исследовательские консорциумы эти проекты остаются локальными экспериментами, а не драйверами экспорта.

Что же мешает России стать настоящей цифровой державой? Ответ лежит не в плоскости технологий, а в плоскости управления. Цифровой суверенитет строится на способности создавать технологии, которые другие страны добровольно интегрируют в свои системы, а не на запретах.

Пока власти подменяют системную работу точечными PR-событиями, отрасль продолжает терять кадры, компетенции и доверие. Истинная цифровая мощь измеряется не количеством отечественных приложений, запущенных по указу, а тем, сколько стран добровольно используют ваши стандарты, компиляторы и облака.

Ограничение, то есть отключение иностранных DNS-серверов в мобильном интернете, тоже свидетельствует о превращении России в супердержаву?

Путь к настоящей независимости начинается не с блокировки VPN, а с возвращения доверия профессиональному сообществу и фокуса на фундаментальных технологических цепочках. Без этого любая «сверхдержава» останется лишь красивой метафорой в отчётных презентациях.