Неколебим, как Россия. Иной константы на уровне смыслов, содержания и вечной миссии быть шкалой русских ценностей в их вершинном воплощении в нашей стране, кроме сегодняшнего именинника, пожалуй, и нет.
Основанный по повелению императрицы Екатерины II, немки по рождению, принцессы Ангальт-Цербстской по происхождению, Большой театр остается одним из главных русских национальных сокровищ. Исторически, культурно, философски к нему, как когда-то в античный Рим, ведут сегодня абсолютно все дороги. И речь не только о нашей стране — что, на самом деле, вполне естественно. Но и в мире.
Так сложилось не по чьему-то мановению руки или решению, а потому, что русская жизнь (и жизнь советская) вплетены в бытование Большого всеми красными, в цвет планетарно знаменитого интерьера Исторической сцены, нитями.
Тут рождались и гениальные оперные спектакли, и балетные постановки, посмотреть которые летели со всех концов света.
Тут родился Советский Союз. Страна, из которой вышли и все мы, и вышла нынешняя Большая Россия.
Было сложно и трудно стране — было сложно и трудно театру. И неважно, идет ли речь о полемике столетней почти давности, когда его хотели закрыть как "буржуазную отрыжку", или о том, что происходило три десятилетия назад, когда за его кулисами развернулся "театральный роман", не очень достойный ни этой сцены, ни ведущего квадригу покровителя искусств Аполлона.
Политику, конъюнктурную и бульварную, смыло. Ветер перемен в нашем русском сознании наполнил паруса Большого тем содержанием, которое восхищает.
Не только — повторим это столько раз, сколько требуется, — нас.
Тот мир, который мечтал уничтожить нашу страну, всегда пытался уничтожить Большой театр.
Его сжигали французы осенью 1812-го, когда вторглись в Москву. Жгли прицельно. Завистливым и шовинистически настроенным галлам поперек их коллективного бессознательного стояла кость величия Большого. Театр сгорел. Но восстал из пепла. Как славянская Жар-птица.
Большой мечтали уничтожить гитлеровцы. В октябре 1941-го, в самые тяжелые дни московской обороны, нацистские летчики прицельно сбрасывали бомбовый запас на нашу гордость. На наше сокровище. На наше многое. Не могли же тогдашние нацисты допустить, чтобы у нас, неполноценных, с их точки зрения, славян, была бы ценностей незыблемая ска́ла. Театр уцелел.
А после войны, после одержанной нами Великой Победы над теми, кто мечтал нас уничтожить, мы показали — в том числе и поверженным нами врагам — что такое русская культура.
Десятилетия триумфа. Рукоплесканий. Стояний в очередях, которые испытали те же французы, мечтавшие увидеть в своих парижах то, что их предки хладнокровно сжигали. Ну и в берлинах — тех самых, что мы брали в мае 1945-го, не отставали. Всегда аншлаг. И всегда восхищение. Не всегда искреннее, что стало понятно уже сегодня.
Тот мир, который воображает себя коллективным "пупом Земли", первое, что сделал, когда мы стали выстраивать нашу политику, исходя из собственных интересов, попытался нас отменить. Иными словами — он, тот мир, попытался отменить, если честно, сам себя. Его дорогая во всех смыслах классическая музыкальная культура была (и очень во многом) создана теми, кто блистал на сцене Большого. Балет, опера, исполнительское совершенство оркестрантов. Это все в мир, где сегодня принято нас ненавидеть, принесли наши гении. Григорович ставил французам балеты. Вишневская задавала англичанам верхнее ля в оперном искусстве. Ростропович показывал немцам, как виолончель может петь человеческим голосом.
Мы же — и об этом стоит сказать — относились к нашим гениям и к нашим талантам так, словно и они сами, и ими созданное было нечто само собой разумеющееся. Это не так.
На самом деле, Большой театр, его фасад с восемью колоннами коринфского ордера, его фронтон, увенчанный квадригой Аполлона, выполненный Петром Клодтом (да, тем самым, что отлил для Петербурга "клодтовских коней"), его сцена ("самая прекрасная в мире", как говорила великая Плисецкая), его люстра, его парчовый занавес, его акустика, его атмосфера — плод нечеловеческих усилий. Может быть, не всегда заметных постороннему взгляду. Но всегда кровавых.
Большой не требует жертв от тех, кто наслаждается созданным балетными, оперными, рабочими сцены, костюмерами, художниками, бутафорами, оркестрантами, великими дирижерами. Но он хотел бы чуть, может быть, больше уважения. И капельку понимания количества труда всех тех — поколений всех тех, кто держал и держит Большой, его историю, современность, славу и вечный триумф в своих руках.
Этот труд можно назвать подвижническим, а можно и рабским, но в его природе и основе — любовь к делу, которому служишь.
В точном соответствии с когда-то написанным, пусть и по другому поводу:
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
С днем рождения, наш великий труженик — наш Большой театр!